Москва встретила меня холодом и странными взглядами. Эти бревенчатые стены, эти бескрайние леса — как далеко все это от мраморных залов Константинополя. Я, София Палеолог, чей род восходил к самим императорам Рима, теперь княгиня Московская.
Здесь все иначе. Дым от печей стелется низко, смешиваясь с туманом над рекой. Бояре говорят тихо, но их слова весомы, как камни. Мой супруг, Иван, не похож на правителей, которых я знала. В его молчании — сила иной породы, рожденная не под жарким солнцем, а в долгих зимних ночах.
Я привезла с собой не только реликвии и книги. Я привезла память о величии. Орел на гербе, порядок при дворе, сама мысль о том, что Москва — не просто удел среди других, а наследница иной славы. Порой я ловлю себя на том, что смотрю на эти деревянные терема и вижу сквозь них очертания Софийского собора.
Мой внук, маленький Иван, часто приходит ко мне. Его глаза, серьезные не по годам, внимательно следят за движением рук, когда я перебираю византийские монеты или старые свитки. Что он вынесет из этих тихих бесед? Какую Русь он построит, впитав и суровость отцов, и тень забытой империи от бабки-гречанки?
Здесь пишут свою историю. Не чернилами на пергаменте, а рублеными городами, тяжелыми шагами ратей, тихим упорством пахарей. И я, последняя Палеолог, стала частью этой летописи. Не на троне под сенью купола, а у печки в тереме, где за окном воет вьюга — и где рождается государство.